Надежда Мандельштам - Mифы и Легенды - Миф #2

Н.Я. сохранила рукописи поэта, его архив.

В принципе, в этом утверждении всё правда, но далеко не вся правда. И потому оно допускало различного рода интерпретации, вплоть до мифологизации как  самой Н.Я., так и ее сторонниками и, наконец,  случайными журналистами.

Конечно, нельзя не согласиться с Олегом Лекмановым, который пишет на стр. 342 своей книги "Осип Мандельштам", Москва, Молодая гвардия" (2009):

“Кажется, никому еще не приходило в голову оспаривать решающую и героическую роль Надежды Яковлевны в деле сохранения литературного наследия Осипа Эмильевича Мандельштама.”

Правда, при этом Лекманов сразу же добавляет:

“Хотя это, понятно, не означает, что корректному текстологическому и литературоведческому анализу не могут быть подвергнуты предложенные ею варианты отдельных Мандельштамовских строк или, скажем, отстаиваемая Надеждой Яковлевной композиция воронежских стихов поэта.”

Мы уже знакомы с некоторыми  “предложенными ею вариантами отдельных Мандельштамовских строк", которые  были далеко не невинны и которые иначе, чем фальсификацией, не назовешь. Cм., например, в нашем предыдущем посте высказыния выдающихся мандельштамоведов Михаила Гаспарова:

“вдова Мандельштама, Надежда Яковлевна… фальсифицировала сохраняемые ею мандельштамовские тексты - выдавала ошибки своей памяти за авторскую волю.” (здесь и далее жирный шрифт мой - Э.Ш.)

и Омри Ронена:

"…веселая и безответственная в молодости, стала злой святошей, искажавшей стихи и мысли спутника своей жизни после его мученической кончины.”  

Далее - более спокойное, но не менее сильное, суждение известного литературоведа В. Шубинского в его обзоре новых книг о Мандельштаме за 2006 год (http://magazines.russ.ru/nlo/2006/82/sh36-pr.html):

“В сущности, весь “ревизионизм” 1980—1990-х гг. сводился к избавлению от заданных ею (Надеждой Мандельштам - Э.Ш.) версий, интерпретаций и даже текстологических редакций”

Но вот что писала сама Н.Я.:

“Я уцелела и сохранила остатки архива наперекор и вопреки советской литературе, государству и обществу, по вульгарному недосмотру с их стороны.”   (Надежда Мандельштам, “Третья Книга”, Москва, Аграф, 2006,  стр.134)

и на стр. 132 этой же книги:

“Мне удалось сохранить кое-что из архива и почти все стихи, потому что мне помогали разные люди и мой брат Евгений Яковлевич Хазин.” 

Здесь уже упомянуты и помогавшие ей люди (как "разные") и ее родной брат. Немного ниже мы узнаем, кто были эти "разные" люди  и опишем их долю участия в хранении. Правда, нужно признать, Н.Я. иногда называет имена хранителей, но как-то между прочим, бегло (братья Бернштейны, Наташа Штемпель) или небрежно, как бы с издевкой (Эмма Герштейн). Мы постараемся восполнить этот пробел.

Вслед за Н.Я. пошли более или менее стандарные повторы, такие, например, как:

“Потому что было известно, что Надежда Яковлевна — тот человек, который сохранил рукописи. Ей мы обязаны стихами тридцатых годов, которыми мы зачитываемся и которых мы иначе бы не имели.”               

(см. интервью Юрия Фрейдина с Варварой Бабицкой (2008),  http://www.openspace.ru/literature/events/details/2061/)

“Но именно Надежде Мандельштам мы обязаны тем, что она сохранила наследие поэта”.

(Корреспондент НТВ Николай Булкин “Подвиг Надежды обессмертили скульпторы”, http://www.ntv.ru/novosti/193584/).       

Можно было бы продолжать и продолжать эти более или менее похожие друг на друга высказывания. Но иногда на "мифологизированной" почве вырастает и такое:

“В начале 50-х годов прошлого века Чита внесла свою лепту в сохранение наследия опального поэта, приютив на некоторое время его жену. Спасаясь от ареста, Надежда Мандельштам некоторое время работала на инязе Читинского пединститута. Факт, хоть и мало, но известен. До сих пор никто не задался целью установить каким образом Надежда Яковлевна попала в Забайкалье. Какая добрая душа помогла женщине укрыться в нашей глухомани, да так, что в местном КГБ никоим образом не зафиксировано (не замечено?!) ее присутствие? Тем не менее, в книге Лекманова "Осип Мандельштам" (серия "ЖЗЛ", М., "Молодая гвардия", 2009) имеется фотография, где Надежда Яковлевна сидит в окружении студенток ЧГПИ. И в этой же книге ее скитания по всей стране объясняются тем, что она меняла места жительства, спасая архив мужа, повсюду таская за собой большой и тяжелый чемодан.” 
 Галина Рогалёва “Будет ли в Чите улица Мандельштама?” http://www.stihi.ru/2011/05/15/5970
 

Ну что можно сказать об этом отрывке? Во первых, Надежда Мандельштам приехала в Читу, не спасаясь от ареста, а работать в местном пединституте. Приехала она по направлению, благодаря ходатайству первого секретаря Союза Писателей Алексея Суркова, И это не мало известный, а скорее общеизвестный факт (см., например, любую биографию Надежды Мандельштам). И именно этот факт дает ответ на драматический вопрос Рогалевой "Какая добрая душа помогла…?” Да все тот же Алексей Сурков. Хорошо, по крайней мере, что Рогалева, пусть по незнанию, назвала его “добрая душа”. Чего он не дождался от самой Н.Я., хоть и устраивал ее потом в Чебоксарский пединститут, в котором она проработала три года доцентом и завкафедрой. Вообще, Н.Я. обладала редкой особенностью не помнить добрa, которое ей сделали люди. Примеров тому нет числа. И, наконец, в книге Лекманова, которую журналистка упомянула, ничего не говорится о том, что “… она меняла места жительства, спасая архив мужа, повсюду таская за собой большой и тяжелый чемодан.” Н.Я. меняла места жительства, меняя работу (Ташкентский университет, Ульяновский, Читинский,Чебоксарский и Псковский пединституты). Все это время архив хранился не у нее. Но перед тем, как приступить к рассказу о том, у кого же он хранился, сообщаем, что статья Галины Рогалёвoй получила много отзывов - все положительные. Вот некоторые из них (см. Рецензии на произведение “Будет ли в Чите улица Мандельштама?”, http://www.stihi.ru/comments.html?2011/05/15/5970 ):

“СПАСИБО, дорогая моя Галина! Прочитала с удовольствием. Замечательно, что несёшь людям ценную информацию – душевно, легко и искренне!”

“Спасибо Вам, что вывели меня из заблуждения...”

“Галя, какая ты умница, что несешь людям эти золотые строки о великом поэте и его прекрасной жене!”

Как говорится, миф в действии! А вот реальность.

До войны. До лета 1941 года архив (вернее, оставшаяся после второго ареста Осипа Мандельштама часть архива) подолгу хранился братом Н.Я., Евгением Яковлевичем Хазиным. Истории с неудавшимися попытками ареста Н.Я. в Калинине ("Воспоминания" стр. 428 и "Третья книга", стр. 150 - 151), а затем и Струнино кажутся весьма странными до неправдоподобия и нуждаются в дополнительных подтверждениях. Мы посвятим этой теме отдельный пост.                                          

В эвакуации. Н.Я. вывезла рукописи в эвакуацию и хранила их до ноября 1944 г., когда Анна Ахматова взяла их с собой в Москву и передала Эмме Герштейн.

Эмма Герштейн. С 1944 г. по конец августа 1946 г. архив хранила Эмма Герштейн. Здесь мы сделаем небольшое отступление. На стр. 157 своей "Третьей книги" Н.Я. в довольно развязном тоне обвиняет Эмму Герштейн в трусости. Мол, испугалась августовского постановления ЦК (а кто же его тогда не испугался?) и отдала Н.Я. мандельштамовскую папку со стихами. Н.Я. пишет:

"В ее трусости, надо сказать, не было ни малейшего здравого смысла. Гибель прошла гораздо ближе к ней, когда уничтожили семью Канелей (так что ли), к которой был очень близок отец Эммы. Это, в сущности, была его вторая семья. Но Эмма почему-то не испугалась."

Почему же не испугалась? Испугалась, и даже очень. Настолько, что не говорила об этом никому, даже самым близким друзьям, в числе которых тогда состояла и Н.Я. История такова. Отец Герштейн действительно был близок к  Александре Юлиановне Канель, организатору и первoму главнoму врачу Кремлевской больницы. Помимо этого доктор Канель была лечащим врачом Калинина, Каменева , Молотова и их жен, Крупской, Марии Ильиничны Ульяновой, и (что очень важно) Надежды Сергеевны Алилуевой, жены Сталина. И вот после самоубийства (?) Алилуевой (это было 9 ноября 1932 года), врачам Канель, Левину и Плетневу предложили подписать заключение, гласившее, что Алилуева скоропостижно скончалась от острого приступа аппендицита. Они отказались, сославшись на врачебную этику, и этим самым подписали себе и своим близким смертный приговор. Каждому в свое время. Ясно, что было чего бояться Эмме Герштейн и в 1934 году, когда Осип Мандельштам назвал ее в числе слушателей его "Горца", и в 1938 году, когда Сталин расправлялся с Левиным и Плетневым на третьем Московском процессе, да и в 1946 году после печально известного постановления. И так до смерти Сталина. Ведь она была потенциальным носителем сведений о семейной драмe вождя. А такие люди редко выживали. Так что напрасно Н.Я. иронизировала в адрес Эммы Герштейн. Конечно, в этой истории Эммы Герштейн не было героизма. Но ведь не было героизма, на этот раз со стороны самой Н.Я., в куда более безобидной ситуации в следующем малоизвестном эпизоде. Н.Я. отказалась подписать письмо в защиту академика Сахарова в ответ на травлю Сахарова в связи с присуждением ему Нобелевской премии мира зa 1975 год. Из нескольких десятков человек не подписали письмо только двое, включая Надежду Мандельштам. Она  сказалa, что полностью согласна с письмом,  но подписывать его просто боится. Провожая Амальрика (это он пришел за подписью), она кивнула на дверь в прихожей: "Первый раз в жизни у меня отдельная уборная" (кстати, далеко не в первый). Конечно, советская власть была непредсказуема. Но все же трудно себе представить, что брежневский режим, провозгласивший как раз в это время так называемую разрядку, решится предпринять что либо против вдовы загубленного поэта, известной всему миру как автор книг, опубликованных на Западе и переведенных чуть ли не на все основные языки. По популярности она едва ли уступала самому Солженицыну, которого "великодушно" выслали из страны в 1973 году. Ну разве что выслали бы и ее (что почти невероятно), скажем в Париж. Кстати, о Париже. Небезынтересно, что и сама Н.Я. подумывала о Париже. См. на стр. 494 книги "Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников", Наталис, Москва 2002:

“Когда Надежда Яковлевна собралась уехать насовсем в Париж, Наталья Ивановна (Столярова, дочь знаменитой эсерки Натальи Сергеевны Климовой, учaствовавшей в покушении на Столыпина в 1906 году, сама узница сталинских лагерей и вообще, легендарная личность - Э.Ш.) ей сказала: "Надежда Яковлевна, я категорически не советую Вам этого делать, ничего хорошего Вас там не ждет, и, пожалуйста, выбросьте это из головы."

Занятно, что та же Наталия Ивановна Столярова фигурирует в следующем рассказе Юрия Фрейдлина:

“Надежда Яковлевна про всяких людей написала в своих книгах массу всяких резкостей. И одна замечательная женщина, Наталья Ивановна Столярова, которая сюда приехала из Франции в тридцать шестом году и сразу была посажена, говорила Надежде Яковлевне: мол, напиши вы все это за границей и живи вы там, вас разорили бы процессами о диффамации. Да. Конечно. Но она же написала это не там, а здесь! И здесь она рисковала совсем другим. А пусть бы те, кто был недоволен, написали свою версию — и опубликовали бы на Западе, и рисковали бы тем же самым? Не нашлось желающих.” 

(см. интервью Юрия Фрейдина с Варварой Бабицкой (2008),  http://www.openspace.ru/literature/events/details/2061/)

Здесь Юрий Фрейдин совершил две непростительных (для столь  умного человека) ошибки. Во-первых, он фактически признал, что там (на Западе) лгать нельзя - засудят, а у нас можно. Чем и воспользовалась Н.Я. Вторая ошибка - eгo лживoe восклицание: “Не нашлось желающих.” Как это не нашлось? А как же Лидия Чуковская, с которой сам Фрейдин полемизировал в том же интервью с Балицкой? Ведь Лидия Чуковская, самый яростный и непримиримый оппонент Надежды Мандельштам,  именно здесь написалa повесть "Софья Петровна" о большом терроре 1937-1938 гг, в котором погиб ее муж, сразу по следам трагических событий (что было абсолютно расстрельно), и после бесполезной попытки опубликовать повесть здесь (1962), переправила ее на Запад.Повесть «Софья Петровна» после публикации ее на Западе в 1965 г. была переведена на многие языки, в 1966-1967 гг. передавалась радиостанциями, вещавшими на СССР. А открытое письмо Михаилу Шолохову от 25 мая 1966 года, написанное здесь и посланное в Правление Союза писателей СССР, в редакции газеты "Правда", газеты "Известия", "Литературной Газеты", конечно не опубликованное и посланное на Запад?
Сразу после этих публикаций и передач по западным радиостанциям, вещавшим на СССР, последовала реакция КГБ:

- 26 октября 1966 года старое ленинградское дело Лидии Чуковской 1926 года (!!!) срочно затребовали в Москву "в связи с оперативной необходимостью".

  

- 18 декабря 1967 года зам. начальника Московского управления КГБ сообщил в Ленинград: "Нами разрабатывается Л. К. Чуковская, поэтому прошу Вас архивное уголовное дело 13608 временно оставить нам".

- И наконец, последовало письмо председателя КГБ Ю. Андропова (будущего генсека) в ЦК КПСС от 14 ноября 1973 года, упоминающее контр-революционную деятельность Лидии Чуковской, начиная с 1926 (!) года. 

Неужели Юрий Фрейдин всерьез думал кого-либо убедить в том, что Лидия Чуковская рисковала меньшим, чем Надежда Яковлевна?

На этом закончим затянувшийся рассказ о хранении архива Эммой Герштейн.Братья Бернштейн. С конца августа 1946 г. по 1957 г. (одиннадцать лет!) архив хранился у братьев Бернштейн - Сергея Игнатьевичa Бернштейнa, выдающeгoся лингвистa, и Игнатия Игнатьевича Бернштейна, известного под писательским псевдонимом Александр Ивич. Это был не только самый длительный, но и самый опасный период хранения архивa - сразу же после печально известного постановления о журналах "Звезда" и "Ленинград", упоминавшего Ахматову и Зощенко и буквально потрясшего всю культурную жизнь страны и вызвавшего панику в литературных кругах. А в черные времена "борьбы с космополитизмом" оба брата пострадали лично.В 1949 г. Сергей Игнатьевич Бернштейн был уволен c филфака МГУ с формулировкой "за антипатриотические выступления, выразившиеся в проповеди буржуазного идеалистического языкознания, и открытого выступления против советского материалистического языкознания”, a  Александр Ивич был объявлен «космополитом», причем Фадеев назвал его «врагом № 1 в детской литературе». C таким фадеевским ярлыком это означало нищенское существование в ожидании вполне возможного ареста. Особенно после статьи в "Правде", посвященной Ивичу и объяснявшей смысл его преступления - ведь он похвалил в печати книгу Поля де Крюи "Охотники за микробами", оскорбив всю русскую литературу. Осенью 1957 года, когда было принято решение напечатать стихи Осипа Мандельштама в престижной Библиотеке Поэта и Николай Харджиев был назначен рабочим редактором будущей книги, Н.Я. Мандельштам позвонила Александру Ивичу и сказала: " Саня, передайте то, что я у вас оставляла, Коле Харджиеву.” По воспоминаниям дочери Ивича, Софьи Богатыревой, отец был глубоко обижен как небрежным тоном, так и тем фактом, что Н.Я. прибегла к услугам посредника, с которым Ивич находился в натянутых отношениях, о чем Н.Я. было хорошо известно. Александр Ивич передал архивную папку (с описью и распиской), но не лично Харджиеву, а брату Н.Я., Евгению Яковлевичу Хазину, секретарю только что образованной Комиссии по литературному наследию Мандельштама. Все это привело к взаимному охлаждению отношений между Александром Ивичем и Н.Я. Произошел, так называемый "тихий разрыв". Интересно, как описывает этот акт передачи сама Н.Я. в своем письме Харджиеву от 5 октября 1957 года:

“Сейчас получила письмо Жени о Саньке и архиве. Я чувствовала, что будет пакость. Немедленно пишу Жене, чтобы всё взял и дал вам. Хамство.”

Ничего не скажешь, действительно хамство.

Итак, после одиннадцати лет хранения архива и активной совместной работы над ним Александр Ивич и его брат уже были не нужны. Ведь книга стихов Мандельштама вошла в издательские планы Библиотеки Поэта и рукописи можно было не только абсолютно легально хранить, но и легально работать с ними. Для этого нужен был профессиональный текстолог-редактор, например, Харджиев. А лучше Харджиева не найти. Тем более, что последний очень хорошо знал стихи Мандельштама, любил его и дружил с ним. И Н.Я. было абсолютно наплевать, что у Александра Ивича натянутые отношения с Харджиевым. И потому звонок: Саня, передай-те то-то и то-то Коле Харджиеву. Одним словом, не нужен теперь Саня. Как не нужен теперь и Сережа (Сергей Игнатьевич Бернштейн). Ведь диссертация Н.Я. на тему "Функции винительного падежа по материалам англо-саксонских поэтических памятников" была не только написана, но и успешно защищена, что принесло ей не только звание доцента, но и должность зав. кафедрой. Удивительный факт - никто из биографов и литературоведов, не говоря уже о простых читателях, не обратил внимание на странное обстоятельство: ведь для работы над диссертацией на такую экстравагантную и в тоже время “актуальную” для советского провинциального пединститута тему как функции винительного падежа по материалам англо-саксонских поэтических памятников нужны как минимум. сами англо-саксонские поэтические памятники, a также существующая исследовательская литература (книги, статьи в журналах) о них. Трудно себе представить, чтобы диссертантка, т.е. Н.Я., могла найти хоть что-нибудь в библиотеках провинциальных пединститутов в Чите или Чебоксарах, где она в то время жила. Этот вопрос так бы и остался неотвеченным, если бы Софья Богатырева не проговорилась в своей публикации "Мой первый самиздат": “…но в частных беседах (Надежда Мандельштам - Э.Ш.) не раз повторяла: «Диссертацию мне написал Сережа», имея в виду Бернштейна.”  (http://vremyakultury.ru/moj-pervyj-samizdat/)

Вот как произошел "тихий разрыв" Н.Я. и Александра Ивича. Но были еще и "громкие разрывы".  Вот об одном таком "громком разрыве", на этот раз с самим Харджиевым (!), мы поговорим в нашем следующим посте. А здесь только добавим, что все эти разрывы, тихие и громкие, прекрасно объясняется одним свойством характера Н.Я., которое впервые отметил Борис Кузин, что для Н.Я. человек не имеет своей собственной абсолютной ценности и она его оценивает только в зависимости от его роли в ее жизни (более подробно см. наш пост http://nmandelshtam.blogspot.com/2013_02_01_archive.html ).

Надежда Мандельштам - Mифы и Легенды - Миф #1

Миф #1: Онa сохранила все написанное поэтом мужем в памяти

В экстремальной, но очень распространенной форме он звучит так:

“Не верящая в долговечность рукописей, которые могли затеряться, быть конфискованными при обыске, исчезнуть безвозвратно и навсегда, она заучила наизусть все написанное Мандельштамом, со всеми разночтениями и вариантами, и донесла его стихи до читателей.“

(здесь и далее жирный шрифт мой - Э.Ш.) (взято из передачи радио "Свобода", посвященной столетию со дня рождения Н. Я. Мандельштам,  03-11-99  http://archive.svoboda.org/programs/HR/1999/HR.110399.asp )                

Повторилось это ровно через три года в

http://archive.svoboda.org/programs/OTB/2002/OBT.020202.asp.

А через тринадцать лет, 31 октября 2012 года к последней годовщине Н.Я. этот же текст был повторен слово в слово на facebook  (http://www.facebook.com/interbok/posts/382582535155571).                                

А вот еще:

“… эти долгие годы она жила, ради того, чтобы сохранить его стихи. Но не на листках. Они сохранила их в памяти, каждую ночь, повторяя их про себя. Все другие способы сохранить стихи, она считала ненадёжными. Она знала стихи Мандельштама наизусть, потому что они "приходили", рождались при ней. Это и были их дети.”

             

(Мария Вайсман , 22 октября 2010 Дети поэта http://www.superstyle.ru/22oct2010/deti_poeta?print=1)

И еще:

“Н.Я. Мандельштам … достаточно было бы публикации творческого наследия Мандельштама, которое она сохранила в своей памяти, заучив наизусть.” 

(Елена Седова, Рецензия на спектакль "Мандельштама нет", 02 -19 -2013 http://ru-mandelshtam.livejournal.com/93637.html)

И еще:

           “В  своих стихах и статьях Осип Мандельштам обращается к будущим поколениям, и для них Надежда сохранила в своей памяти его произведения.”

 

(Виктория Козлова “Открытие памятника Осипу и Надежде Мандельштам”, Пресс-релиз, http://art-index.org/objects/events/show/?OID=939ld0pl8k86yezk&PAGE=1)

Можно было бы продолжать это цитирование еще и еще, приводя все новые восторженные высказывания, отличающиеся друг от друга только степенью красивости. Все это цветы, выросшие на медийном поле, “дети пиара”.
Миф о том, что Н.Я. запомнила все вплоть до вариантов и навсегда, придуман ей самой. Она же его и культивировала среди своих поклонников и сторонников (особенно интересен вариант мифа о запоминании с голосу) до тех пор, пока признание мифа не стало необходимым признаком политкорректности в мандельштамоведении. Настолько необходимым,что даже уже знакомый нам Павел Нерлер, пожалуй, наиболее крупный из ныне живущих мандельштамоведов (после ухода таких гигантов как Омри Ронен и Михаил Гаспаров) осторожно прикоснулся к мифу о памяти Н.Я.: 

“Надежда Яковлевна … сберегла стихи мужа для всех нас. Это стало делом ее жизни и подвигом ее памяти. Но не только памяти: ведь стихи – это еще и архив: рукописи, черновики, наброски…”

(Павел Нерлер “Мандельштамовские дни и вечера в Альбионе и Новом свете”, Журнал "Семь искусств", Номер 5(30) - май 2012 Мандельштамовские дни в Принстоне (Четверть века пребывания архива Осипа Мандельштама в Новом Свете) http://7iskusstv.com/2012/Nomer5/Nerler1.php)

Как мы видим, у Нерлера явно проскальзывает мысль, что память памятью, но ведь был еще и архив (манделштамовский архив будет темой нашего следующего поста). Таким образом и миф упомянут, и к правде ближе. А вот и сама правда.

Тот же Павел Нерлер, на стр. 69 вступительной статьи к книге Надежды Манндельштам "Об Ахматовой", Мандельштамовское общество, Москва 2008, пишет:

“…раз нет черновиков и прижизненных списков, то спрашивать надо у нее и только у нее, у Н.Я., а она уж постарается всё вспомнить, как оно было. Или - как она помнит. Или - как оно лучше.”

                                                                                                                       Интересно, что эти, по-сути убийственные, слова принадлежат человеку, старающемуся стоять "над схваткой", формально не примыкающему к лагерям Pro (Ю. Фрейдин и др.) и Contra (Лидия Чуковская и др.).

А вот свидетельство Михаилa Гаспаровa (Cм. книгу “Письма М.Л. Гаспарова к Марии-Луизе Ботт, 1981—2004 гг.”, http://magazines.russ.ru/nlo/2006/77/ga19.html ):

“Из этого получилась очень большая и очень скучная статья, из-за которой, однако, может выйти интересный скандал: она показывает, как вдова Мандельштама, Надежда Яковлевна, вольно и невольно фальсифицировала сохраняемые ею мандельштамовские тексты - выдавала ошибки своей памяти за авторскую волю.”

И, наконец, слова уже упомянутого выдающегося американского мандельштамоведа Омри Ронена о Надежде Мандельштам:

"…веселая и безответственная в молодости, стала злой святошей, искажавшей стихи и мысли спутника своей жизни после его мученической кончины”  

Cм. Омри Ронен, ИЗ ГОРОДА ЭНН  “Звезда”, 2002,  №1, http://magazines.russ.ru/zvezda/2002/1/ron.html

Отметим, что Михаил Гаспаров и Омри Ронен были бесспорно объективны. Они не принадлежали ни к каким литературным партиям или групировкам, ни к Pro, ни к Contra.

А вот два свидетельства, не такие громкие и едкие, как предыдущие, но особенно ценные тем, что они принадлежат Софье Богатыревой, очень часто и подолгу наблюдавшей Н.Я. (это связано с 11-летним хранением мандельштамовского архива ее отцом и дядей - подробности в следующем посте):

“В первые посещения Надежда Яковлевна привозила строки, даже целые стихотворения, отсутствующие в нашем собрании. Сначала явились стихи, обращенные к Наталье Штемпель, потом - "Детский рот жует свою мякину..." ,     "Я скажу это начерно, шопотом...", пропущенные строки в "Стихах о неизвестном солдате", строфа в "Канцоне". Все эти подарки Надежда Яковлевна вписывала сама, своей рукой. Надо сказать, что отец и Сергей Игнатьевич дополнениям радовались, а к исправлениям и к новым вариантам относились не всегда с должным доверием, полагая, что, может быть, это ошибки памяти Надежды Яковлевны:она думает, что вспоминает, а на самом деле - фантазирует. В то время их сомнения казались мне кощунством. Но позднее, когда я занялась изучением "рабочего" экземпляра стихов - а он сохранился, - и у меня закралось подозрение, что она иногда позволяла себе вмешиваться, в частности, брала на себя смелость выбирать окончательный текст”

См. Софья Богатырева “Хранитель культуры…” «Континент» 2009, №142 http://magazines.russ.ru/continent/2009/142/bo23-pr.html

“Чрезвычайно трудный для ответа вопрос: всегда ли правка была правомерной, насколько восстанавливала волю поэта и не слишком ли смело Надежда Мандельштам обращалась с текстами Осипа Мандельштама, — по сей день остается открытым”

См. Богатырева С. “Воля поэта и своеволие его вдовы”. В кн.: “Отдай меня, Воронеж...”. Третьи международные мандельштамовские чтения. Воронеж, 1995. С. 360-377. Особенно красноречиво название статьи!

Теперь к вопросу о реальной, а не мифической памяти Н. Я. У нее действительно была не просто хорошая, a отличная память, но не идеальная, и тем более нe фотографическая. Вот ее собственное признание в письме Борису Кузину (ему посвящен предыдущий пост):

"Борис, я начинаю забывать стихи. Последние дни я их как раз вспоминала. Очень мучительно. А некоторых я не могу вспомнить."

См. Борис Кузин "Воспоминания Произведения Переписка" и Надежда Мандельштам "192 письма к Б. Кузину", ИНАПРЕСС, 1999, Санкт-Петербург стр. 609.

А на стр.177 упомянутой выше книги Борис Кузин пишет, что находясь у него в гостях в казахстанской ссылке, Н. Я. записала по памяти неизвестные ему стихотворения Мандельштама, и оставила их у него. После выхода американского собрания сочинений Мандельштама Кузин нашел довольно много расхождений, иногда существенных.

То, к чему могут привести ошибки при записи по памяти или при переписывании, можно видеть на следующем примере. Вот одно из лучших поздних стихотворений Мандельштама. Именно его выделяла Анна Ахматова. 

                          

Еще не умер ты, еще ты не один,
Покуда с нищенкой-подругой
Ты наслаждаешься величием равнин
И мглой, и холодом, и вьюгой.

В роскошной бедности, в могучей нищете
Живи спокоен и утешен.
Благословенны дни и ночи те,
И сладкогласный труд безгрешен.

Несчастлив тот, кого, как тень его,
Пугает лай и ветер косит,
И беден тот, кто сам полуживой
У тени милостыню просит.

Оно звучит удивительно прозрачно, совершенно по-пушкински, без какого-либо модернизма. Как будто из девятнадцатого века, но принадлежит то двадцатому! А строка  “Покуда с нищенкой-подругой”  буквально обессмертила Н. Я.   

А вот в каком виде оно впервые было опубликовано в aльманахе "Воздушные пути", выпуск 2, "57 стихотворений Осипа Мандельштама, Нью-Йорк, 1961 г., стр.19:

Еще не умер я, еще я не один,

Покуда с нищенской подругой

Я наслаждаюся величием равнин

И мглой, и голодом, и вьюгой.

В прекрасной бедности, в роскошной нищете

Живу один — спокоен и утешен —

Благословленны дни и ночи те,

И сладкозвучный труд безгрешен.

Да, жалок тот, кого как тень его,

Пугает лай и ветер носит,

И жалок тот, кто, сам полуживой,

У тени милостыни просит.

Информационно оба варианта фактически эквивалентны, но в поэтическом отношении вариант из "Воздушных путей” просто бледная тень оригинала: этa замена "ты" на "я", что сразу снизило тональность стихотворения; это  “с нищенской подругой” вместо “с нищенкой-подругой”, перечень можно продолжaть и продолжaть, как в игре " Найди все различия". Конечно, память Н.Я. здесь не причем, иначе не было бы "с нищенской подругой" и всего остального. Скорее всего конфуз случился потому, что редактору-издателю Роману Гринбергу попался плохой список стихотворения, а из-за спешки текстологический анализ не производился. Нельзя забывать, что это была исторически первая публикация ранее не печатавшихся стихотворений Мандельштама, и Гринберг боялся конкуренции со стороны американских славистов русского происхождения Глеба Струве и Бориса Филиппова. Эти двое имели громадный издательский опыт: они издали еще в 1955 (!) году том Мандельштама, включающий все известные ранее напечатанные опубликованные (в книгах, журналах и газетах) стихи. Но не только Мандельштамa - Струве и Филиппов издали собрания сочинений Гумилева, Ахматовой, Пастернака, Клюева и других. Но, конечно же, венец их издательской деятельности - это трехтомник Мандельштама: том 1 (стихи) 1964 г., том 2 (проза) 1966 г., том 3 (публицистика, письма) 1969 г. Кстати, Н.Я. никогда непосредственно не посылала тексты ни к Гринбергу, ни к Струве-Филиппову, и неоднократно ругала их за “плохую” текстологию.

Конечно, случай с "нищенкой-подругой" это пример  грубой текстологической ошибки. Но не преднамеренной. Известно, что у Мандельштама часто бывало по несколько вариантов одного и того же стихотворения. Эти варианты по ходу работы могли переписываться и раздаваться друзьям (что типично для поэта непечатывающегося). Так они блуждали по миру во множественной форме. Значительно хуже намеренное искажение, и оно называется фальсификацией. И пример такой фальсификации мы уже приводили в одном из наших предыдущих постов. Речь идет о замене Надеждой Яковлевнoй слова "будить" на "губить" в строфе  стихотворения 1937 г.  „Если б меня наши враги взяли...“ :

"И налетит пламенных лет стая,

 Прошелестит спелой грозой Ленин,

 И на земле, что избежит тленья,

 Будет будить разум и жизнь Сталин."

что меняет смысл всего стихотворения.  Более подробно см. в нашем посте “Надеждa Яковлевнa и катастрофы Осипа Мандельштама - Катастрoфа 3: Квартира - Второй и Последний арест” (08 дек. 2012 г.)

http://nmandelshtam.blogspot.com/2012/12/o-3.html

Дело в том, что Н.Я. хотела изобразить Осипа Мандельштама анти-сталинистом, каковым он в то время уже не был. Получилось прямо по Нерлеру: Н.Я. вспомнила как оно ей лучше! Апеллируя к своей памяти, Н.Я. таки заставила парижского издателя Никиту Струве внести нужные ей изменения, несмотря на его несогласие.

Об особой избирательности памяти Н.Я. пишет и М. Л. Гаспаров в  в своей книге "О. Мандельштам. Гражданская лирика 1937 года" М., 1996 (см. ниже указание на соответствующие страницы):

“Все его ключевые стихи последних  лет —  это  стихи  о приятии  советской  действительности.  В начале  этого  ряда —  программные  «Стансы»  1935 года.  И смежные стихотворения, которые потом Н.Я. Мандельштам раздраженно вычеркивала из его тетрадей; в середине - сталинская«Ода»; в конце - умиленные стихи к «сталинке» Е. Поповой” (стр. 18)

“Когда она (Надежда Мандельштам - Э.Ш.) сталкивалась с фактами,  которые  противоречили  ее  концепции, - с  «Одой» прежде  всего, -  она  представляла  их  не  то  что  как  неискренность,  но  как  насилие  поэта  над  собой,  и  умела  описывать  это героическое  самоистязание Мандельштама  очень  выразительно. «Неизвестный  солдат»  был  для  нее  драгоценным  противовесом «Оде» и соответственно интерпретировался: в «Оде» Мандельштам принудил  себя  прославлять  вождя,  в  «Солдате»  без  принуждения,  от  души пожалел жертв и  этого  вождя, и  всех  вождей  одичалого ХХ века.” (стр.17)

Но как раз со "Стихами о неизвестном солдате" случилась вот такая история (Н.Я. опять "подвела" память):

“Замечательно,  что  12-стишный  отрывок, объясняющий  развязку стихотворения,  стал известен  очень  поздно.  Он  замалчивался.  Он  сохранился  в  бумагах  С. Рудакова  (ИРЛИ)  в  списке «Неизвестного  солдата»  рукой  Н.Я. Мандельштам  (с  датой  27 марта — 5  апреля  1937)  с правкой  самого О. Мандельштама. Но сама  Н.Я. Мандельштам,  написавшая  большой  и  ценный  Комментарий об истории текста «Неизвестного солдата» (в  своей посмертной  «Книге  третьей»),  об этом  тексте  даже  не вспоминает”. (стр.16)

Здесь имеется в виду строфa, появившаяся в одной из последних редакций стихотворения и затем отброшенная самим поэтом:

Но окончилась та перекличка

И пропала, как весть без вестей,

И по выбору совести личной,

По указу великих смертей

Я — дичок испугавшийся света,

Становлюсь рядовым той страны,

У которой попросят совета

Все кто жить и воскреснуть должны.

И союза ее гражданином

Становлюсь на призыв и учет,

И вселенной ее семьянином

Всяк живущий меня назовет.

По мнению Гаспарова именно эта, отброшенная строфа проясняет смысл иначе непонятной переклички финальной строфы:

Наливаются кровью аорты,
И звучит по рядам шепотком:
- Я рожден в девяносто четвертом,
Я рожден в девяносто втором...
И,в кулак зажимая истертый
Год рожденья с гурьбой и гуртом,
Я шепчу обескровленным ртом:
- Я рожден в ночь с второго на третье
Января в девяносто одном.
Ненадежном году, и столетья
Окружают меня огнем.

Вообще, “Стихи о неизвестном солдате” заслуживают отдельного рассказа. Это самое крупное и самое сложное стихотворение Мандельштама. Работа над стихотворением шла мучительно долго, но окончательный текст его так и не установился. О «Стихах о неизвестном солдате» написано так много, что по остроумному замечанию Гаспарова внутри мандельштамоведения уже выделилась отдельная отрасль – “солдатоведение”.
В заключение, возникает вопрос - для чего мы это все пишем? Вовсе не для того, чтобы переубедить сторонников и поклонников Н.Я., например, Юрия Фрейдина. Ведь мы помним (см. наш пост “Юрий Фрейдин - продолжатель дела Надежды Мандельштам”, June 17, 2012 http://nmandelshtam.blogspot.com/2012_06_01_archive.html ), как он заявил в интервью с Варварой Бабицкой (2008) (см. http://www.openspace.ru/literature/events/details/2061/):

“Поэтому меня, конечно, спрашивать толку нет — я человек небеспристрастный. И как я никогда от нее в течение тех двенадцати лет, что мы были дружны, ничего плохого не видал, так и я о ней ничего худого говорить не стану и ни с чем о ней дурным не соглашусь.”

Мы имеем в виду будущих любителeй поэзии Мандельштама. Хотелось бы, чтобы они получали информацию из незамутненных источников, а не пропущенную через фильтры умолчаний и извращений совкового типа.

Борис Кузин и Надежда Мандельштам: История одной дружбы

“…Я дружбой был, как выстрелом, разбужен.”

Краткая биографическая справка: Борис Сергеевич Кузин (1903 - 1973) - известный ученый, биолог-теоретик, вошел в историю русской литературы XX века как ближайший друг Осипа Мандельштама. Достойнo удивления, что Кузин, как биолог, был ламаркист. Действительно, ведь официальная советская биологическая доктрина была основана на дарвинизме, a ламаркизм рассматривался как нечто вполне враждебное. Есть основание предпологать, что знаменитое стихотворение Мандельштама "Ламарк" было написано не без влияния Кузина:

“Был старик, застенчивый как мальчик,
Неуклюжий, робкий патриарх...
Кто за честь природы фехтовальщик?
Ну, конечно, пламенный Ламарк.

Если все живое лишь помарка
За короткий выморочный день,
На подвижной лестнице Ламарка
Я займу последнюю ступень.

К кольчецам спущусь и к усоногим,
Прошуршав средь ящериц и змей,
По упругим сходням, по излогам
Сокращусь, исчезну, как Протей.

Роговую мантию надену,
От горячей крови откажусь,
Обрасту присосками и в пену
Океана завитком вопьюсь.

Мы прошли разряды насекомых
С наливными рюмочками глаз.
Он сказал: природа вся в разломах,
Зренья нет -- ты зришь в последний раз.

Он сказал: довольно полнозвучья,--
Ты напрасно Моцарта любил:
Наступает глухота паучья,
Здесь провал сильнее наших сил.

И от нас природа отступила --
Так, как будто мы ей не нужны,
И продольный мозг она вложила,
Словно шпагу, в темные ножны.

И подъемный мост она забыла,
Опоздала опустить для тех,
У кого зеленая могила,
Красное дыханье, гибкий смех...”

7 -- 9 мая 1932   
                                                                                                     

Конечно, это стихотворение нельзя рассматривать как вводный курс “Ламаркизм 101”. Известный российский и американский лингвист, литературовед, писатель А.Жолковский в статье “Еще раз о мандельштамовском «Ламарке»”, «Вопросы литературы» 2010, №2 (см. также http://magazines.russ.ru/voplit/2010/2/zh13-pr.html) отмечает:

“Об этом стихотворении написано много, в том числе ведущими мандельштамоведами; в результате, о нем известно, казалось бы, все, если не больше, чем нужно. Выявлена его богатая подоплека: связь с (нео)ламаркистской и соответствующей натурфилософской традицией (в том числе Бергсоном), с биографическим фоном (особенно ролью Б.С. Кузина)” (жирный шрифт мой - Э.Ш.)
и далее добавляет:

“«Ламарк» -- не просто одна из удач великого поэта, а явный «хит», обладающий огромной притягательной силой для читателей.Поэтому секрет его успеха вряд ли может сводиться к аллюзиям на специальные научные источники и поэтические раритеты.” 
                                             
Желающим побольше узнать о Кузине и его дружбе с Мандельштамом казалось бы естественно обратиться к книгам Надежды Мандельштам, долгие годы бывшим основным, если не единственным источником биографическиx сведений о поэте. Но здесь их ждет глубокое разочарование. На стр. 275 "Воспоминаний" Надежды Мандельштам (Москва, "Согласие", 1999) они найдут:

“Кузин любил Гёте, и это тоже пришлось кстати. Когда же в Москве О. М. «встретился» с Дантом, дружба с Кузиным и остальными биологами перешла в обычное приятельство за стаканом вина “ (жирный шрифт мой - Э.Ш.)
А на стр. 237 своей "Второй книги" (Москва, "Согласие", 1999) Надежда Мандельштам пишет:
“…Точно так было и с Кузиным, хотя тот исчерпывал свой золотой запас около года.”
Таким образом, Надежда Яковлевна в этих двух коротких фрагментах определила как характер отношений Кузина и Мандельштама (Кузин был “разжалован” из друзей в собутыльники) так и их длительность  (“около года”). Эти две очевидные неправды легко опровергнуть.
Если вести отсчет времени с момента знакомства (Июнь 1930 года), то согласно расчетам Надежды Яковлевны Кузин должен был "исчерпать свой золотой запас” летом 1931 года. А как же стихотворение "К немецкой речи", опубликованное в 1932 году с посвящением Б. С. Кузину и со строками:
“…Когда я спал без облика и склада,
Я дружбой был, как выстрелом, разбужен.”

У этого посвящения есть интересное продолжение.

В сборнике произведений О. Мандельштама, вышедшем в серии "Библиотека поэта" в 1973 году, Н. И. Харджиев, комментируя стихотворение "К немецкой речи", указал, что оно было впервые напечатано в 1932 году с посвящением Б. С. Кузину (в издании 1973 года посвящение по неизвестным причинам опущено). Комментатор сообщал, что Борис Сергеевич Кузин (1903 - 1973) - биолог, друг О. Э. Мандельштама. Приводились строки из письма поэта к М. С. Шагинян от 5 апреля 1933 года, где он пишет о Кузине: "Личностью его пропитана и моя новенькая проза, и весь последний период моей работы. Ему и только ему я обязан тем, что внес в литературу период так называемого "зрелого Мандельштама"." (cм. О. Мандельштам “Собрание сочинений в четырех томах”, т. 4, Письма, Арт-Бизнес-Центр, Москва, 1997, стр. 150).

Может быть, Надежда Яковлевна не знала об этом письме? Нет, знала, о чем свидетельствует концовка: "Простите, что писано не моей рукой: не умею; диктовал жене."

К этому добавим, что предпоследнее письмо, написанное Осипом Мандельштамом (с воли) перед вторым арестом и лагерем было именно Кузину 10 марта 1938 года (последнее его письмо было адресовано отцу).

Не нужно быть особо проницательным, чтобы понять, что же кроется за этим по неизвестным причинам опущенным посвящением. Это не было технической ошибкой, ибо было прокомментировано Харджиевым. По этой же причине - это не вина самого Харджиева. Не было никаких политических причин для снятия посвящения: к этому времени Кузин около двадцати лет занимал высокий академический пост - зам. директора по науке одного института Академии Наук СССР. Директором этого института был сам легендарный Папанин. Так кто же снял упомянутое посвящение? Мы ответим, перефразировав строку "Ламарка":

"Ну, конечно, пламенная Н.Я.!"  

(здесь и в дальнейшем часто употребляются инициалы "Н.Я." вместо "Надежда Яковлевна")

Она, как вдова поэта, была официальным владельцем текстов. При этом Надежда Яковлевна зачастую слишком широко понимала свои права: она уничтожала целые стихотворения (см. историю с "канальским стишком" в нашем предыдущим посте (http://nmandelshtam.blogspot.com/2012/12/o-3.html); произвела скандально известную замену "будить" на "губить" в строке: “Будет будить разум и жизнь Сталин" (см. тот же пост), полностью разрушившую смысл стихотворения; не говоря уже о многочисленных лживых интерпретациях стихов Осипа Мандельштама, в течение многих лет вводивших в заблуждение мандельштамоведов. Cм. например, на стр. 69 вступительной статьи Павла Нерлера к книге Надежды Манндельштам "Об Ахматовой", Мандельштамовское общество, Москва 2008: “…спрашивать надо у нее и только у нее, у Н.Я., а она уж постарается всё вспомнить, как оно было. Или - как она помнит. Или - как оно лучше.”

Cм. также в книге “Письма М.Л. Гаспарова к Марии-Луизе Ботт, 1981—2004 гг.” (http://magazines.russ.ru/nlo/2006/77/ga19.html): “Из этого получилась очень большая и очень скучная статья, из-за которой, однако, может выйти интересный скандал: она показывает, как вдова Мандельштама, Надежда Яковлевна, вольно и невольно фальсифицировала сохраняемые ею мандельштамовские тексты - выдавала ошибки своей памяти за авторскую волю.”

Однако Надежда Яковлевна не только "опускала" посвящения (как в рассматриваемом случае с Кузиным в "К немецкой речи"), но "перепосвящала" себе стихи, написанные для других и о других. См. наш более ранний пост (http://nmandelshtam.blogspot.com/2012/08/blog-post_6.html) о двух стихотворениях Осипа Мандельштама: "Я буду метаться по табору улицы темной", посвященное Ольге Ваксель, и "Твоим узким плечам под бичами краснеть...", посвященное Марии Петровых. Подобные факты позволили выдающемуся американскому мандельштамоведу Омри Ронену сказать о Надежде Мандельштам:  "…веселая и безответственная в молодости, стала злой святошей, искажавшей стихи и мысли спутника своей жизни после его мученической кончины” (см. Омри Ронен, ИЗ ГОРОДА ЭНН  “Звезда”, 2002,  №1, http://magazines.russ.ru/zvezda/2002/1/ron.html)

Итак, упомянутые выше слова высказывания Надежды Мандельштам о Кузине безусловно лживы. Остается только вопрос: “Почему она лгала?” В этом  нам помогут, как ни странно, письма самой Надежды Яковлевны к тому же Кузину. Их ни много ни мало 192! К этому мы добавим единственное сохранившееся письмо Кузина к Надежде Яковлевне, оригинал которого сейчас хранится в архиве Принстонского университета, и фрагменты писем Кузина к своей жене. Все это можно найти в книге с двумя авторами: Борис Кузин "Воспоминания Произведения Переписка" и Надежда Мандельштам "192 письма к Б. Кузину", ИНАПРЕСС, 1999, Санкт-Петербург. Мы будем многократно ссылаться на эту книгу зачастую только указанием страниц.

 

Переписка - 1

Переписка с Надеждой Мандельштам, вернее сперва с обоими Мандельштамами, началась в ноябре 1937 года с освобождением Кузина из лагеря и началом его долгих лет ссылки. Напомним здесь, что Борис Сергеевич Кузин был арестован в 1935 году. Есть основание полагать, что существенную роль в его аресте сыграл Осип Мандельштам, назвавший его в числе слушателей своего стихотворения о кремлевском горце, a также то обстоятельство, что ранее во время кратковременного ареста Кузин отказался от роли тайного осведомителя. Таким людям органы обычно мстят. Нужно сказать, что Осипа Мандельштама Кузин никогда не упрекал за излишнюю откровенность со следователем. В интервью 5 июня 2010 года с Нателлой Болтянской, ведущей "Эхо Москвы"  (http://echo.msk.ru/programs/staliname/684041-echo), известный мандельштамовед Павел Нерлер (неоднократно цитированный в этом блоге) упоминал о "поразительной степени, что называется, сотрудничества со следствием" Осипа Эмильевича. Из девяти названных Мандельштамом слушателей позже был арестован каждый третий. Это Кузин, Лев Гумилев (арестовывался трижды: 1935, 1938, и 1949) и Владимир Нарбут. Нарбутa арестовали в 1936 году, сослали в Магадан. В 1938 г. расстрелян (по некоторым данным утоплен на барже вместе со многими другими заключенными). Человек мученически погиб. Но Надежда Яковлевна находит возможным и необходимым добавить "был ассенизатором, то есть чистил выгребные ямы" (Надежда Мандельштам "Воспоминания", Москва, "Согласие", 1999, стр. 450).

Конечно, могут возразить, что факт принадлежности к списку слушателей не означал арест. Безусловно, нет. Ведь не тронули же остальных шестерых. Но все девять автоматически "засвечивались" и попадали в поле зрения навсегда. А дальше действовал известный принцип ЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ: "Был бы человек, а дело найдется". Куда более оптимистичен по этому вопросу известный нам Юрий Фрейдин, душеприказчик Надежды Яковлевны. Так на "Школе Злословия" в июне 2009 года он заявил (http://www.youtube.com/watch?v=XSTuyMb4Czc): “Никому из перечисленных лиц ничего никогда не было...”. Пoтом подумал и добавил "Не считая Анны Ахматовой и Льва Гумилева".

Но вернемся к письмам Надежды Мандельштам к Борису Кузину. Это куда более темпераментная и, главное, искренняя проза Надежды Мандельштам,  чем ее знаменитыe, продуманныe и иногда придуманныe, "Воспоминания" и "Вторая книгa". Павел Нерлер упомянул о "ничем не прикрытой страстности, какою дышат письма Н.Я. к Кузину” (см. стр. 99 вступительной статьи Павла Нерлера к книге Надежды Манндельштам "Об Ахматовой", Мандельштамовское общество, Москва 2008, Издание второе, исправленное, Серия «Записки Мандельштамовского общества», Том 13,

http://imwerden.de/pdf/mandelstam_nadezhda_ob_akhmatovoy_2008_text.pdf).     

Надежда Яковлевна пишет Кузину об аресте Осипа Эмильевича (29 мая 1938 года), о смерти своей сестры Анны (1 июля), о том, что родственники (ее брат, Евгений Яковлевич, и его жена) напоминают eй, что в немногочисленных заботах об Осипе Мандельштаме, ее вполне может заменить Шура (средний брат Осипа), и что пора начать зарабатывать на жизнь, и, наконец, в письме от 10 сентября о том, что Осип Мандельштам отправлен этапом на Колыму. Именно в ответ на это трагическое письмо,которое окончательно убило и без того слабую надежду не то, что на освобождение, а на оставление в заключении в Москве по состоянию здоровья (как физического, так и психического) Кузин и пишет письмо с приглашением пожить у него, прийти в себя от всех потрясений (наверное, не последнюю роль сыграло ее сообщение о бессердечии родственников, которые все старались пристроить ee к какой-нибудь работе). 20 сентября Надежда Яковлевна ответила: 

"Милый Борис! Пoлучила ваше письмо неожиданно быстро и очень обрадовалась. Я знаю, что вы единственный человек, который разделяет мое горе... Что касается до моего приезда – я, конечно, приеду" (жирный шрифт мой - Э.Ш.)

10 октября Надежда Яковлевна пишет (стр. 545 – 546): "У меня нет никаких известий об Осе. Ведь даже об его смерти мне никто не сообщит. Я не верю, что он жив". Далее она описывает свою работу на ткацкой фабрике, на которую она недавно поступила и добавляет: "Я все думаю, какой благоразумный совет даст Женя (брат Евгений Яковлевич - Э.Ш) относительно моей работы. Он очень благоразумный - и особенно Лена (жена брата - Э.Ш.).”     

В следующем письме от 14 октября Надежда Яковлевна пишет (стр. 546– 547): "Вы не знали ничего о моей службе. Я сама о не не знала. Но меня так допекли родичи, что я взяла то, что было мне доступно, а именно: на прядильной фабрике - рабочей." И далее: "С мамой мне поселиться не удастся. Женя ничего не сделает для обмена, я же не в Москве - потому ничего сделать не могу. Квартира действително проклятая, но мне все же жаль, что она пропала: ведь она могла быть какой-то базой для дальнейшей жизни (но это не так, впрочем, обязательно) - в виде обменов и всяких прочих вещей... Я к вам обязательно приеду... После Оси вы мне самый близкий человек на свете..." (жирный шрифт мой - Э.Ш.)

Следующее письмо 30 декабря из Москвы, сразу же по возвращении от ссыльного Кузина, у которого в Шортандах она пробыла около месяца (стр. 548– 549): 

"Дорогой Борис Сергеевич! Доехала я хорошо. Получили ли вы мою открытку с дороги?... Боренька, я пишу вам глупости. Я вас люблю и уже по вас скучаю... Без вас, конечно, жить нельзя. Ни одной минуты...Через день-два я вам напишу, как у меня все складывается. Пишите мне на Женю." (жирный шрифт мой - Э.Ш.)

Кcтати, это первый случай, когда Надежда Яковлевна наряду с "Борис Сергеевич" и "вы" (всегда с прописной буквы) допускает некую откровенность в выражении своих чувств, граничащую с развязностью, например : "Вы все-таки, милый, - мой хахаль..."

2 января 1939 года новое письмо (стр. 550– 554): "Милый Борис Сергеевич! Это письмо грозит быть бесконечно длинным. У меня накопилась масса рассказов для вас. Во-первых - главные мои дела кончены. Посылку я отправила нынче (для Осипа Эмильевича - Э.Ш.)... Отвлекаясь в сторону:у меня на губе высыпала лихорадка. Я пишу за маминым столом. Напротив осколки роскошного зеркала, и я то и дело огорчаюсь, как всегда нехороша, как сейчас еще нехорошее…"  Затем Надежда Яковлевна передает свой разговор с Ниной Грин, вдовой Александра Грина:“… Она вспомнила, что в Старом Крыму я грозила выцарапать глаза, если вы приведете жену.”  И далее Н.Я. пересказывает реплику Нины Грин: " Наденька, у вас такое ревнивое отношение к Борису Сергеевичу, - мне кажется, вы оправдываете его неправильный образ жизни - потому что хотели бы быть его ... судьбой" (О женская наблюдательность Нины Грин!) Конечно, это подается Надеждой Яковлевной как шутка. Но как выяснится в дальнейшем, в этой шутке все правда. Еще один пример женской проницательности являют Елена Обоймина и Ольга Татькова, которые в своей книге "Мой гений - мой ангел - мой друг: музы русских поэтов XIX - начала XX века", (ЭКСМО", Москва, 2005) на стр. 584 пишут: "Из архивных публикаций последних лет известно, что Надежда Яковлевна пыталась устроить свою личную жизнь еще в то время, когда муж находился в заключении, да и после тоже."

Завершая свое длинное новогоднее послание, Н.Я. упоминает предыдущее письмо, называя его "противным" ("Противное, как я сама").

6 января еще одно письмо (стр. 554– 556). Оно начинается сразу с извинений за то же "противное" письмо, к которому теперь добавлены эпитеты "развязное, легкомысленное". Потом о Катулле, Верлене, Вийоне. О посылке Осипу, которую он уже не получит, так как умер 27 декабря только что прошедшего года. О попытке прописаться в маминой комнате бывшей мандельштамовской квартиры (попытка не удастся - слишком мала комната). Затем: " В следующий раз, если вы меня позовете, я обязательно приеду в охотничьем костюме - и приобрету где-нибудь охотничью страсть..." Заканчивается письмо сравнительной характеристикой Тютчева и Фета.
Письмо от 14 января - краткое и ничего, кроме женского кокетничанья, не содержит.

Следующее письмо от 18 января (стр. 557– 560) Н.Я. начинает с рассказа о своем сне, в котором "суровый шортандинский отшельник фигурировал в совсем не свойственноэму роли. Будто вы стояли рядом со мной и вдруг обняли меня (очень нежно) и поцеловали. Даже, кажется, не поцеловали, а целовали. Ну как же можно? Зачем вы мне приснились?.." Такое впечатление, что Н.Я. все время эмпирически определяет, где предел дозволенного. Далее идет обсуждение общих знакомых, намечающийся приезд к Кузину его друга Е.С. Смирнова с прекрасной дамой. "Кто она и чья она? Надеюсь ваша, а не Е.С.... Я предпочитаю ревность сразу к двум, к пятерум, к десятерым, чем к одной…Кто все-таки она? Архитекторша?" . Все-таки самое обидное, что ревную не я одна... И что у другой больше прав для ревности, чем у меня.” (жирный шрифт мой - Э.Ш.) Здесь Н.Я. ведет очень тонкую игру. Далее игра продолжается в рассказе об их общем друге Николае Ивановиче Харджиеве: 

"Вчера он в упор спросил у меня:был ли у нас когда-нибудь с вами роман. Я ответила, что даже не смела мечтать о таком счастье. И он не поверил, что я вполне серьезна." Затем шутка: "Боренька, почему меня любят (кроме вас) только семилетние мальчики? У меня их теперь трое. Все хахали". В конце письма: "Мне очень не хочется уезжать из Москвы. Но у мамы остаться не удастся... Мелькнула возможность остаться, но неподходящая, и я от нее отказалась: Татлин вдруг предложил свое гостеприимство. Признаться, меня это тронуло (Я его случайно встретила: у него квартира и, конечно, все бы устроилось.) Но без соседства хозяина было бы лучше, а с ним рядом…"

Кстати, Татлин - это тот самый Татлин, к которому собиралась уходить (но не ушлa) Н.Я. в разгар романа Осипа Мандельштама с Ольгой Ваксель. И хотя в этой любовной коллизии победила Н.Я., она с удовольствием рассказывает на стр. 222 своей "Второй книги", как она отомстила Мандельштаму: “Я была совершенно равнодушна к Т. (Татлину - Э.Ш.), но все же нашла случай повидаться с ним и сказать несколько утешительных слов. Мы оба действовали по собственным концепциям романа." Но видимо мало отомстила, так как на стр. 236 той же книги она пишет: "А вот насчет Мандельштама - я сомневаюсь, что поступила правильно. Надо было уйти от него: как он смел любить кого-то кроме меня? Дура я была, что не умела по-настоящему ревновать и скандалить. Скольких наслаждений я себя лишила" 

Здесь либо довольно неуклюжее кокетничанье либо непонимание того, что Осип Мандельштам остался бы гениальным поэтом  со всеми своими влюбленностями: и с Арбениной, и с Ольгой Ваксель, и с Марией Петровых, и с Наташей Штемпель, и даже со "сталинкой" Яхонтовой. Всеми, которым он посвящал свои любовные стихотворения.
19 января - очень короткое письмо с вступительной фразой:

 "Милый! Тридцатого числа буду ждать ответа на свое нахальное письмо ( с поцелуями во сне, с фразой "у другой больше прав для ревности, чем у меня", с вопросом Харджиева - Э.Ш.) и трепетать. ... От Оси ничего."

21 января - длинное письмо (стр. 560 – 563). Вначале о посылках Кузину, в основном  книжных. Пишет, что хотела послать пьесу Клейста "Кетхен из Гельброна", но брат не разрешил (это была его книга): 

"А у меня к этой драме личное отношение. Я после нее окончательно и навсегда поняла, что ничего не стыдно; не стыдно даже говорить так, как я иногда говорю с вами - или не стыдно писать такие откровенно нежные письма, как я пишу вам”. 

Со временем Н.Я. толковала свой принцип "Не стыдно" все более и более расширительно: Не стыдно лгать о друзьях, не стыдно уничтожать честное имя людей, которые в самое жуткое время спасали тебя, подставляли плечо, давали приют и кормили, не стыдно уничтожать стихи мужа, которые тебе не нравятся, не стыдно искажать и фальсифицировать содержание и смысл стихов, которые избежали уничтожения, не стыдно приписывать себе стихи, посвященные другим. Не стыдно при этом считать себя христианкой.
Ну да все это будет впереди, а пока вернемся к письму. Далее об Осипе. "От него ничего... Недавно мне передали какие-то добрые вести - благожелательные разговоры. Но я ничему не верю..." Видимо Н.Я. имела в виду информацию , полученную Виктором Шкловским от знакомых сотрудников "Правды", что на Мандельштама на самом деле не было никакого дела (см. наш предыдущий пост). Затем обсуждение отношений с Харджиевым и " Последние дни хожу под впечатлением смерти Александра Осиповича (А.И. Моргулис - писатель, перводчик, друг Мандельштама, герой многих его шуточных стихотворений, так называемых "моргулеток")… Человек он был, правда, неважный, но смерть его произвела на меня громадное впечатление.” Ну что сказать об этом последнем замечании Н.Я.? Видимо, это ее первая проба пера - говорить нехорошо о трагически погибших друзьях (вспомним Нарбута, Лившица, Рудакова и других). Затем снова о Тютчеве и Фете. 

30 января приходит ужасная записка (стр. 564):

"Боря, Ося умер. Я больше не могу писать. Только - наверное придется уехать из Москвы. Завтра решится. Куда - не знаю. Завтра Женя напишет. Я не пишу - мне трудно." 

Переписка - 2

Кузин немедленно отвечает письмом, которое интересно не только тем, что оно проникнуто горем в связи с гибелью дорогого друга и заботой о вдове, но еще и тем, что оказалось единственным письмом Кузина, которое Н.Я. решила сохранить. Вот это письмо (стр. 564 – 565):

“Милая Надежда Яковлевна!
Нынче получил ужасную весть от Вас. Мне тяжело невыносимо. Только нынче, может быть. я понял, как мне был лично дорог бедный Осип. Здесь я даже не могу никому рассказать об этом горе, и оно меня разрывает. И для Вас и для меня было бы лучше, если бы мы узнали это, когда Вы были у меня. Если бы можно было отслужить по нему панихиду (Борис Кузин был по-настоящему религиозный человек - Э.Ш.). До чего все это страшно. Но ведь ждать можно было только этого. И как хотелось надеяться на хороший конец.. Вы знаете, что я стоек в несчастьях. Но нынче, быть может, в первый раз я с сомнением посмотрел на все свои надежды.
И все-таки, я прошу Вас - держитесь. Не делайте никаких глупостей. Помните, что я Вам говорил. Мы не имеем права судить сами, нужна ли наша жизнь зачем-нибудь. Наш долг стоять, пока не прихлопнет судьба. Берегите себя. Если моя дружба перед Вами не имеет силы, то этого требует память об О. Я говорю это Вам  с совершенным убеждением. Я не всегда верю своему уму. Но совесть у меня крепкая. Она меня не может обмануть. То, что я Вам говорю, - только от совести.
В феврале, вероятно, моя комната будет занята. Перебейтесь чем-нибудь месяц. Потом приезжайте ко мне. Хотите, - останьтесь у меня совсем. Хотите - поживите в гостях. Считайте вместе со мной, что О. был мой второй несчастный брат. О. знал мою верность. Мне кажется, и он понимал, что мы с ним встретились не совсем случайно. Он был бы рад, если бы мог знать, что Вы поселились у меня. И Вам не будет трудно жить у его и Вашего друга.
Целую Вас, бедная Наденька.
Ваш Борис К.”

Мы привели это письмо полностью, так как впереди нас ждет неожиданный поворот. Дело в том, что Борис Кузин одновременно переписывался с еще одним человеком, Ариадной Валериановной Апостоловой, своей будущей женой, которую он полюбил еще в Москве до своего ареста, лагеря и ссылки. Кузин просил ее приехать к нему и погостить. Именно этим и объясняется фраза "В феврале, вероятно, моя комната будет занята. Перебейтесь чем-нибудь месяц." в упомянутом выше письме. По неизвестным причинам, приезд Ариадны Валериановны затягивался, что и привело к непредвиденным последствиям. А пока приведем отрывки из четырех писем Кузина к А.В., забежав хронологически вперед, в апрель 1939 года.

25 декабря 1938 г., Шортанды (стр. 442)

"... я не могу перестать Вам писать совсем, не сказавши следующего. - Я лишен способности забывать. И я Вас помню так, как будто видел Вас вчера. Я Вас любил больше всего на свете. И этого я тоже не могу забыть. Удлиняющиеся перерывы между Вашими письмами и, наконец, полное Ваше молчание - самое мучительное из всего, что мне пришлось пережить в жизни...Как было четыре года назад, Вы - моя полная хозяйка. Повиноваться Вам, как и прежде, для меня самое большое счастье. И не было дня, чтобы это было для меня иначе... “

19 января 1939 г., Шортанды (стр. 442)

“... Приезжайте, дорогая...Я не знаю, как еще Вас упрашивать. Да если бы меня кто-нибудь так любил, как я Вас люблю, я прискакал бы к нему, сломя голову. Русенька (ласковое имя А.В., используемое Кузиным - Э.Ш.), приезжайте. Ангел мой, приезжайте. Ну что Вам стоит один разок приехать? Дайте мне посмотреть на Вас, и уже тогда я смогу помереть спокойно.” 

24 января 1939 г., Шортанды (стр. 443)

“Милая Русенька! Зачем Вы на меня ворчите?Неужели Вы думаете, что таким способом Вам удастся заставить меня перестать Вас обожать? И зачем Вам это нужно? Если даже согласитьсяс Вами и допустить, что Вы не ангел, то это совсем несущественно... Может быть, Вы спрашиваете, удобно ли мне, что Вы приедете? Нет, мне это не удобно, но блаженно. Смел ли я Вас просить приехать ко мне по той причине, что это мне было бы удобно... “
И, наконец, письмо к А.В. после ее возвращения в Москву:
“9 апреля, Шортанды (стр. 443)
"... Мне всегда кажется, что я все делаю плохо. Если и не окончательно плохо, то во всяком случае, я никогда не бываю уверен ни в одном своем поступке, ни в одной работе ... Но когда я еще в Москве просил тебя выйти за меня замуж, я ни минуты не сомневался, что поступаю совершенно правильно... Я думаю, что это хорошо также и для тебя..."
Oбратим внимание на обращение "ты" вместо "Вы". Прямо по Пушкину: 
Пустое вы сердечным ты
Она обмолвясь заменила…

Вернемся, однако, к письмам Н.Я.
11 февраля - Ответ на письмо Кузина, в котором он умоляет отчаявшуюся Н.Я.
не совершать никаких необдуманных поступков: "Мы не имеем права судить сами, нужна ли наша жизнь зачем-нибудь... Берегите себя. Если моя дружба перед Вами не имеет силы, то этого требует память об О... В феврале, вероятно, моя комната будет занята. Перебейтесь чем-нибудь месяц. Потом приезжайте ко мне. Хотите, - останьтесь у меня совсем. Хотите - поживите в гостях. “

11 февраля 1939 г., Москва (стр. 565 – 566)
 
"Милый Борис Сергеевич!
Простите, что я вам долго не писала. Нынче получила ваше письмо. Спасибо вам за него, милый. Я рада вашему письму. Я верю вашей совести, Борис. Мне трудно сейчас что бы то ни было решать. Я знаю, что и мне и вам было бы гораздо лучше получить это известие в те дни, когда мы были вместе. Я много бы отдала за то, чтобы вы были со мной в эти дни. И сейчас - больше всего я хочу быть с вами - у вас. Но пока это невозможно. У меня есть два дела в Москве. Первое - необходимо перевести маму в отдельную комнату, убрать ее из этой проклятой квартиры (это произойдет значительно позже, в конце мая – Э.Ш.). Ее очень обижают.
Второе - в связи с наследством. Ведь именно я наследница. И от этого наследства я не откажусь. Вот то, что держит меня возле Москвы… Еду в город Малоярославец (Московской области)... Устроиться там нельзя: там нечего делать - переполненный и перенабитый городок.“

14 февраля 1939 г., Малоярославец (стр. 566 – 567)

"... В Малоярославце мне не жить. К вам я приеду, не загадывая, надолго ли или так - на короткий срок... Возможность приехать будет, очевидно, в середине марта. Я надеюсь получить кое-какие деньги: несколько сот рублей - по суду - часть квартирного пая... Когда собирается Оля (сестра Кузина)? Я страшно боюсь, что мой приезд будет вам очень некстати. Подумайте хорошенько и напишите. Забудьте обо мне - думайте только о себе - как вам лучше. Я очень боюсь вашей последоватеьности в дружбе. Боря, милый, будьте не последовательны, но вполне эгоистичны... Пишите на "востребование". И решайте за меня сами. (жирный шрифт мой - Э.Ш.)
Целую вас Надя.”

Этим письмом и предыдущим Н.Я. поймала бедного Бориса Кузина на крючок: в тяжелую минуту он пригласил ее к себе погостить или насовсем; она незамедлитеьно отвечает: “больше всего я хочу быть с вами - у вас”; но так как она "страшно боится что ее приезд будет для него очень некстати”, она умоляет его быть эгоистом и пишет: "решайте за меня сами”. Но ведь мы уже знаем январские письма Бориса Кузина к своей любимой женщине с просьбой приехать.

26 февраля 1939 г., Малоярославец (стр. 567 – 569)

“...Я очень хочу к вам приехать, если это вам тоже зачем-либо нужно. Мне это, очевидно, очень нужно. Но я боюсь одностороннего своего отношения. Боюсь, как вам писала, вашей последовательности в дружбе - в ущерб своим интересам…
Я совершенно не загадываю - на сколько времения к вам приеду: надолго или на короткий - гостевой срок. Это несущественно. Жизнь покажет. Важно другое: что вам нужно”.(жирный шрифт мой - Э.Ш.) 

В этот же день новое письмо:

"... Когда я узнала, что ваша приятельница (очевидно, Ариадна Валериановна - Э.Ш.) не приехала, мне стало страшно досадно, что я не приехала сразу (позвольте, а как же бедная мама, которую нужно переселить в другую квартиру? - Э.Ш.). У меня новая формула для обозначения срока, на который я еду: пока не прогоните”. (жирный шрифт мой - Э.Ш.)

3 марта, Малоярославец (стр. 569 – 570)

"...Как обидно, что Ариадна Валериановна затягивает свой приезд. Я очень надеялась, что она пробудет февраль у вас, или хоть март. Тогда я могла бы приехать в начале апреля..."

7 марта, Малоярославец (стр. 570 – 571)

"...До моего отьезда - и приезда к вам осталось немного. 15 - 17 я еду в Москву. Оттуда недели через две к вам.
“... Я не болею. Я просто такая, как должна быть. Еще лучше, чем можно было ожидать" . (Это информация о физическом и психическом состоянии Н.Я.: здорова и вменяема - Э.Ш.).

10 марта  Малоярославец    (стр. 571 – 572)

“Я, очевидно, могу выехать между двадцатыми числами марта и началом апреля. Я бы хотела, чтобы настоящая дамочка с ангельскими ручками ( это ироническое описание уже знакомой нам Ариадны Валериановны - любимой женщины агронома Кузина) посетила вас в марте. Очень боюсь, что она позарится на апрель... Уговорите кошечку приехать скорее. Пошлите ей телеграмму. Напишите ей нежное письмо.
.
У него (Жени, брата Н.Я. - Э.Ш.) был план угнать меня в Коктебель - если будут деньги. Но я благоразумно подготовила его к отъезду на ваш степной курорт...".

18 марта, Москва (стр. 573)

"Дорогой Борис Сергеевич!
Я ликвидировала Малоярославец и приехала в Москву устраивать отъезд. Здесь нашла сразу три ваших письма. Очень жаль, что у вас по-прежнему неопределенное положение. Я тянуть, кажется, больше не могу - и психологически, и всячески. Сейчас еще предстоит очень трудное торчание в Москве. Почти невозможное. Могу я выехать в двадцатых числах марта. Точно не знаю, какого числа...
Я не очень уверена в своем приезде. Легче всего это было сделать в первые дни. Чем дальше - тем труднее.”   

22 марта, Москва (стр. 573)  

“Дорогой Борис Сергеевич!
Я скромно откладываю свой отъезд на три недели... Очевидно, на две недели выеду в Малоярославец ... Как жаль, что вы такой орел, что мне приходится обратно ехать в Малоярославец. Все-таки я зла, как собака.”

28 марта, Малоярославец (стр. 574)

“Дорогой Борис Сергеевич! Только нынче получила ваше письмо... Я приеду в Москву только 6/IV в связи с паевыми делами. Таким образом, приехать к вам 10 - 12 я не могу. Да и в этом нет нужды. Поезжайте в Караганду (служебная командировка - Э.Ш.) - я приеду по вашем возвращении. Очевидно, к 16 - 18/IV  вы будете дома... Пишите на Женю. Сюда я больше не вернусь... Я стащила у мамы полотенце и шью себе из него изящный туалет – кофту, Вообще приеду почти дамой. Нет только охотничьего костюма.  
                                                                                                              
Очень жаль, что собачка Таичка ласкова. Пожалуйста, не влюбляйтесь в нее. Помните, что я приеду, и оставьте для меня хоть капельку любви...
Рассказали ли вы своей гостье о моем приезде? Мне бы этого очень не хотелось. О прошлом сколько угодно, но не будущим. Забыла вас об этом попросить. Причины нежелания - нерациональны. Просто - так... Я ведь тоже имею право на глупые желания...Не пишите в конце писем "будьте здоровы", а то болит голова"

4 апреля, Малоярославец (стр. 574 – 575)

“... В вашем последнем письме - легкий упрек. Ваша гостья не требует никакого ухода и даже поддерживает порядок в комнате. Я понимаю, что про меня этого сказать нельзя. У этих рыжих совсем не золотые ручки, и беспорядку от них много.Придется вам, милый, потерпеть... У моих московских друзей и знакомых - последняя мода - ананасы в шампанском. Не фигурально, а буквально. Я курю папиросы "Норд". Сплю только днем, но зато весь день.”

Повидимому, в этот момент Борис Кузин и написал Н.Я. письмо, в котором сообщил, что он недавно женился (без ЗАГСа) на своей давней любви, Ариадне Валериановне, приехавшей к нему в гости в Шортанды.

Переписка - 3

Получив это письмо, Н.Я. написала 15 апреля два подряд письма, представляющих в сущности одно очень длинное письмо (стр. 577 - 583), содержащее поток обвинений в адрес Кузина (это одно из самых темпераментных и яростных писем в русской эпистолярной литературе). Вот главное обвинение:

           "Ваша ошибка по отношению ко мне: зная о приезде Ариадны Валериановны  к вам - вы мне написали то первое письмо, после моего несчастья, в котором просили меня приехать к вам и поселиться с вами, т.е. вы вели себя как человек, ни с кем не связанный. Я  могла бы приехать с мыслью о том, что останусь у вас. Между тем для вас, наверное, не секрет, что брак налагает определенные обязательства на человека, что обстоятельства могли сложиться так, что вы бы уехали из Шортандов - куда же вы меня звали? Не говорите, что этого не могло быть: нельзя всего учесть: все может быть… Нельзя смешивать событий разного масштаба и разного плана. Но скажу все-таки, что ваше сообщение мне тяжело. Не потому, что ваша любовь кому-то отдана. Но в том, что то ваше первое письмо оказалось несостоятельным. Если вы мне на это возразите, это значит, что вы не понимаете, что такое семья и брак. Что такое жена. Вы мне казались человеком точных и ясных представлений. Между тем звать к себе какую бы то ни было женщину - хотя бы друга - в минуту ее несчастья еще, причем звать к себе жить - это значит брать на себя обязательства (моральные), которые не может выполнить ни женатый человек, ни человек, надеющийся жениться…

Я прошу:
1. Мне не писать.                                 
2. Меня не искать.                                                                                                  
3. Не запрашивать Женю обо мне ни сейчас, ни через сто лет. Я этого требую…                                                                                                                       
4. Никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не рассказывать, как произошел наш разрыв... Не хочу выглядеть дурой.

Дальше, несмотря на ваше отношение к письмам - я требую, чтобы все мои письма были уничтожены. У меня отношение к письмам не то, что у вас. Не осталось, например, ни одного моего письма к Осе. Я их уничтожила...
В любое время, узнав о вашем браке, я, конечно, не порвала бы с вами отношений... Но сейчас, после того, как вы написали мне известное письмо, уже зная, кто к вам приезжает, после того, как вы (в невероятно тяжелый момент для меня) дали мне заведомо ложную установку) (вы звали меня "поселиться у меня" - это цитата) - наш разрыв неизбежен и тверд.”
Отголоски этого письма можно найти в письме Кузина Ариадне Валериановне:

24 апреля 1939 г., (стр. 444)

"... Но кто меня удивил, это Над. Як. - Она просто взбеленилась. Написала мне массу всякой глупости и оскорбитеьной петрушки. Спрашивается, - на каком основании? Что и кто я ей? Но, видно, женщина пришла просто в ярость и забыла о всяком приличии. Я сначала заготовил ей очень едкий и злой ответ. Но не послал его, а отправил другой, в котором, взывая к памяти О.Э., просил прекратить срамиться. До чего бывают глупы бабы. Она, конечно, истеричка..."

Надежда Яковлевна получила ответ Кузина, и вот ее "повинное" письмо (стр 584 -586):

26 апреля, Москва.

"Дорогой Борис Сергеевич!
“Моего бешенства хватило ровно на два письма. Потом меня очень затошнило от этого очаровательного поступка. Я очень рада. что вы написали. Я, конечно, никогда не скрывала от вас, что я невыносима. Теперь вы окончательно убедились. Если говорить по существу - вина, конечно, моя. Поступок безобразный... Я думаю, что было бы абсолютно неправильно (для меня) ехать к вам..."
После этих покаяний, Н.Я. читает Кузину лекцию о дружбе и любви: "Вы не знаете еще, а может, вам несвойственно это знать - что такое близость с одним человеком, которая кладет громадные обязательства, невыносимо тяжела и вместе с тем - она-то – единственный смысл. У меня нет весов для определения, где дружба, где любовь. Шут их знает... Но эту абсолютную близость я знаю - это моя жизнь с Осей. Мы оба ее не выдерживали, оба бесились и бунтовали. Но это и есть муж, это жена  - а что это - дружба, любовь - не знаю. Механического критерия нет…”
Далее Н.Я. продолжает: "…Вот почему я убеждена, вы не должны были меня звать, пока не выяснили, как сложатся ваши дела, иначе говоря - пока не уедет ваша гостья. Безразлично, чем бы все это кончилось... Звать меня нужно было бы теперь, а не тогда. Вы не додумали."

Это, конечно, демагогия, причем довольно дешевая. Ведь письмо Кузина сразу же после известия о смерти Осипа Мандельштама с приглашением приехать имело смысл именно сразу, а не через два месяца, как утверждает Н.Я. В этом письме, как мы помним, Кузин умолял отчаявшуюся Н.Я. не совершать никаких необдуманных поступков: “Мы не имеем права судить сами, нужна ли наша жизнь зачем-нибудь.” А два месяца спустя, мы видим уже не женщину в отчаянии, а вполне деятельного, временами даже агрессивно настроенного человека, очень умного и темпераментного корреспондента, ведущего очень тонкую, иногда явную - иногда скрытую игру.

Небольшое отступление. Смерть Осипа Мандельштама на самом деле не была неожиданностью для Н.Я. Так в письме Кузину от 25 августа 1938 г. (стр. 542) она пишет "...Как его здоровье, не знаю, но очень боюсь. Хотя по существу бояться нечего. Он настолько болен..., что наверное лучше быстрый конец, без мучительных страданий."

10 сентября 1938 г. (стр. 543): "...Для Оси прошу только быстрой и хоть легкой смерти". 10 октября 1938 г. (стр. 545): " У меня нет никаких известий об Осе. Ведь даже об его смерти мне никто не сообщит. Я не верю, что он жив."

Да, как мы знаем, и сам Кузин писал: “До чего все это страшно. Но ведь ждать можно было только этого. И как хотелось надеяться на хороший конец…”  

Вернемся, однако, к примирительному письму. Н.Я. пишет:  

"Что касается моего взрыва - то, может, узнав меня во всей невыносимости, которую, конечно, очень  трудно перенести - вы еще реальнее меня узнаете..." и завершает письмо так: "И, наконец, о женских прерогативах... Дамы отличаются от мужчин тем, что они не отвечают за свои слова. Я, например, не отвечаю, и вот почему меня огорчает, что вы сохраняете мои письма. Мне трудно из-за этого вам писать. Это портит настроение... Если б они не были сохранены, я была бы очень рада. Мне было бы гораздо легче...”

Итак, примирение состоялось, переписка продолжается. Вот как комментирует Кузин ситуацию в своем письме Ариадне Валериановне:

1 мая 1939 г., Шортанды (стр. 447)
"... Вечером мне принесли письмо от Над. Як. Она горько раскаивается в своем поведении. Приписывает его своему крайнему нервному расстройству. Но, впрочем, заявляет, что она всегда была стервой. Приезжать ко мне она не хочет, так как считает, что это ни в каком случае не может быть приятно тебе. Я ей ответил, что, конечно,  ты от ее визита ко мне удовольствия не получишь, но и беспокойства никакого тебе от этого тоже не будет. Боюсь, что такая формулировка оскорбительна для женщины.  

Я все же очень люблю Мандельштамов. Я не говорю об О. Э., как о поэте - встречу и дружбу с ним я считаю одной из самых больших удач в своей жизни. Но просто за десять лет нашей дружбы они оба составили какую-то значительную часть наполнявших  это время событий. И оба они меня любили, как редко кто из друзей. И мне так жалко, что бедный Осип не дожил до моей женитьбы. Вот перед кем я мог бы похвастаться тобой.”

Интересно также письмо от 9 мая 1939 г. из Москвы (стр. 586  - 587):

"Дорогой Борис Сергеевич! Я обрадовалась вашему письму и в особенности тому, что, изведав, какая я ведьма, все же от меня не отреклись...                                              Что вы пишете, что для меня человек не имеет своей собственной абсолютной ценности и я его оцениваю только в зависимости от его роли в моей жизни. (жирный шрифт мой - Э.Ш.) Конечно это не так..."

Конечно, это так. И хочется сказать: Браво, Кузин! Ибо он первый поставил правильный диагноз Н.Я., предвосхитив все последующие "громкие" и "тихие" разрывы с Сергеем Рудаковым, Николаем Харджиевым, Александром Ивичем и многими, многими другими.

Время от времени Н.Я. повторяет свое требование уничтожить ее письма:  

Между 9 и 23 июня   Калинин (стр. 591) 

"Единственное, что, пожалуй, омрачает мое безмятежное состояние, это ваше странное отношение к полученным вами письмам, как к своей собственности. Если вы не заботитесь о своем будущем, это не значит, что я не должна думать о своем. Женщинам это свойственно. И эта кучка писем (особенно с декабря по май) меня крайне тяготит."

(Здесь Н.Я. явно беспокоится о чистоте постамента для своего будущего памятника "великой вдовы")

И, наконец, последнее письмо с подобного рода просьбой oт 8 июля  (стр. 592 – 594):

"…Я не хочу, чтобы после моей смерти гадали, были вы моим любовником или нет."

и далее:
"... Женские письма сохраняются только тогда, когда хотят нанести жестокую обиду женщине, опозорить, отомстить. Неужели вам это неизвестно?..." 

Позвольте, а как же, например, сохраненные Чеховым письма Лики Мизиновой, в которых любовная тема звучала на куда более чистой и горькой ноте. Выходит, что Чехов не имел понятия о чести? О Пушкине, сохранившем многие письма от многих женщин, и говорить не приходится. А Лермонтов и вовсе недостоин упоминания. Вот какие высокие стандарты чести задала всей русской литературе Н.Я.

Но вот письмо от 17 сентября 1939 г. (стр. 601 – 603), в котором на фоне спокойной эпистолярной беседы с рассуждениями o Киплингe, Гейне и Анатоле Франсe вдруг выскакивает фраза: 

"Кстати, Боренька, как я ненавижу вашу сантиментальную  брехню. Откуда вы знаете, чему бы радовался Ося, и почему он - "бедный". Я знаю наверное, что Ося хотел бы, чтобы я умерла. Больше ничего не знаю.
А как могу я радоваться, что вы женаты на неизвестной мне даме?"

И это написала в начале своего вдовства Н.Я., к которой обращены последние в жизни строки Осипа Мандельштама в его последнем в жизни письме, адресованном брату Шуре (О.М. не имел сведений о Н.М.) (cм. О. Мандельштам “Собрание сочинений в четырех томах”, т. 4, Письма, Арт-Бизнес-Центр, Москва, 1997, стр. 201):

30 ноября 1938 г.

“Я нахожусь - Владивосток, СВИТЛ, 11-барак. Пoлучил 5 лет за К. р. д. по решению ОСО... Родная Надинька, не знаю, жива ли ты, голубка моя. Ты, Шура напиши о Наде мне сейчас же"

Н. Я. эти строки безусловно знала.

Нам могут возразить, что мол упомянутые строки Н.Я. писала, не подумав, в состоянии стресса и т.д. На это скажем, что само письмо в целом (да и все хронологически близкие письма) выдержано в спокойных тонах. Если это кого-то не убеждает, приведем отрывок из ответного письмa Надежды Мандельштам архиепископу Сан-Францисскому Иоанну: "... Я смертельно устала от этой жизни, но верую в будущую. Там я надеюсь выцарапать глаза О. М. за то, чему он меня обрек" (цитируется по Мандельштам Н., Книга третья. Paris: YMCA-Press, стр. 331).
Как это все контрастирует с горькими словами Бориса  Кузина под фотографией Мандельштама в книге: "Поэт поэтов, мой бесконечно дорогой друг и мученик, память о котором никогда не перестанет жечь меня..."

И тем не менее переписка продолжалась - 1939, 1940, 1941, война, эвакуация, Н.Я. сначала в южноказахской деревне, а затем в Ташкенте.
Продолжалась oна довольно регулярно (2 - 4 письма в месяц) до сентября 1944 года. И вот в письме от 2 сентября 1944 г. (стр. 742) на фоне разговоров о Шекспире, Байроне, Платоне, Бахе и Декарте вдруг читаем: 

"Эх, Борька, недельку бы - другую переспать вместе, и оба бы поумнели. Я пришла в совершенное недоумение решить, что делать. Жду ответа именно на эту фразу. Надя."
 
Неизвестно, дождалась ли Н.Я. ответа на это предложение, так как за исключением ee коротенькoй записки от 28 сентября, извещающeй, что проболела три недели, писем до конца 1944 года не было. Не было писем и за целый 1945 год! За весь1946 год - два сообщения (одно письмо и одна телеграмма). 1947 год - три письма. Конец переписки. В небольшой главке "Необъяснимый поступок" (стр. 177 - 179) Борис Кузин пытался объяснить, почему он прекратил переписку с Н.Я. Но получилось как-то невнятно и неубедительно. А Вы как думаете, дорогой читатель?

Послесловие

A что говорят мандельштамоведы? O письмах Н.Я. к Кузину и что за ними стояло, oфициальное мандельштамоведение в основном стыдливо отмалчивалось и продолжает отмалчиваться, видимо следуя традиции, заложенной самой Н.Я. Помимо упомянутого выше замечания Нерлера о ничем не прикрытой страстности писем Н.Я. к Кузину, мы можем привести только два свидетельства.
В книге “Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников”, (Составители О. Фигурнова, М. Фигурнова, Издательство: Наталис (2002)) есть запись беседы составителей с дочерью Виктора Шкловского, Варварой Викторовной Шкловской-Корди (В.В.Ш.-К.), и ее мужем Николаем Васильевичем Панченко (Н.В.П.). Интересующая нас часть беседы выглядит так (вопросы и комментарии-подсказки составителей выделены жирным шрифтом, а ответы снабжены инициалами):
“Варвара Викторовна, давайте проговорим "кузинский сюжет". Вышла книга и сразу попала в разряд "нехороших" сенсаций...                                
- В.В.Ш.-К.: Двойное предательство было. Предательство его, когда он не уничтожил письма, и предательство издательства, которое их напечатало. Что касается их отношений, - я не знаю, какие они были... Может быть, я не права, я Кузина не дочитала, разозлилась на него…                                         
 - Н.В.П.: Вполне возможно, что ничего и не было. Вполне возможно, что был какой-то порыв, так сказать, от одиночества, от чего-то...                                 
По-моему, кузинский сюжет в жизни Надежды Яковлевны - попытка совершенно затравленного человека уйти... даже не уйти, а хоть на какое-то время укрыться от судьбы... И какое было жестокое разочарование, когда...                                                                                        
- В.В.Ш.-К.: Да. Он ее оттолкнул.                                                                  
Просто испугался.                                                                                               
 - Н.В.П.:Он ее обманул. Произошло то, что для Нади было совершенно недопустимо. Она никогда не обманывала и к себе тоже требовала честного отношения. Вот здесь это было нарушено. Может быть, именно поэтому она хотела что-то скрыть. Она почувствовала, что слишком сильно открылась там, где не следовало открываться.                                                                     
- В.В.Ш.-К.: Что он на такие отношения не тянет.                                                   
Ей отогреться хотелось.                                                                                      
- Н.В.П.: Да. Не тянет - и все. Ну что тут делать?..                                                 
А потом она его оставила на тех ролях, на которые "тянул".”

Приведенный фрагмент беседы Фигурновых с В,В.Ш.-К. и Н.В.П. интересен в двух отношениях. Во-первых видно некоторое  отсутствие профессионализма Фигурновых. Действительно, они как публикаторы и составители, к тому же в роли интервьюеров, не должны были выступать в качестве суфлеров, провоцирующих нужный ответ. А то ведь получилось почти как в анекдоте у Довлатова об учительнице географии, спрашивающей у нерадивого ученика: "Волга впадает в Каспийское ЧТО?" Во-вторых, здесь мы, наконец-то, подошли к моменту, из-за которого и обратились к письмам. Участники беседы чуть-ли не с радостью констатировали факт, что так как “он (Кузин - Э.Ш.) на такие отношения не тянет”, то “потом она его оставила на тех ролях, на которые "тянул".” Вот и ответ на вопросы, почему исчезло посвящение к стихотворению "К немецкой речи" и почему золотой запас Кузина исчерпался за один год.

И, наконец, последнее свидетельство - рецензия на обсуждаемую нами книгу Бориса Кузина и Надежды Мандельштам, опубликованнaя в газете "Московские новости" за 20 июля 1999 года ( http://www.pressarchive.ru/moskovskie-novosti/1999/07/20/167871.html). Автор рецензии Михаил Золотоносов. Рецензия написана в духе самой дешевой мелодрамы, например:
“…Кузин был полным антиподом Мандельштама: тот сгорел, как мотылек, этот добровольно и медленно истлевал.”

“Скорее всего, потребность в страсти, в мужчине, в котором она уверена, была ей в конце 1938 года остро необходима, чтобы заглушить, говоря романтическим языком, боль предчувствий.“

“…А бедная Н.Я., ничего об этом не зная, в состоянии крайнего отчаяния и слабой надежды на кражу у судьбы крупицы счастья, собирается к Кузину, поняв его письмо так, что именно ее он хочет взять в жены, что именно с ним она обретет какое-то спокойствие и относительное материальное благополучие.”

Но это еще не все:

“В декабре 1938 года Н.Я. жила у Кузина в Шортандах целый месяц: тут и гадать не надо, был ли Кузин ее любовником.”

Бедные В.В.Ш.-К. и Н.В.П., интервьюируемые Фигурновыми, по наивности думали:  “Вполне возможно, что ничего и не было.” Богатый мужской опыт Михаила Золотоносова отвергает эту возможность.

Вот, что бывает, когда мандельштамоведы стыдливо молчат. Тогда говорят золотоносовы. Переписка Надежды Мандельштам и Бориса Кузина еще ждет своих исследователeй.